*** Рассказ Ирины Одоевцевой о забавном эпизоде, участником которого стали известные поэты и переводчики – Николай Гумилёв, Осип Мандельштам, Георгий Иванов, Михаил Лозинский³. *** «Костюмированный бал в Доме искусств в январе 1921 года — «гвоздь петербургского зимнего сезона», как его насмешливо называют. Мандельштам почему-то решил, что появится на нем немецким романтиком, и это решение принесло ему немало хлопот. Костюм раздобыть нелегко. Но Мандельштам с несвойственной ему энергией победил все трудности и принес откуда-то большой пакет, завернутый в простыню.» *** Наступает время бала. Одоевцева встречает Мандельштама *** «Поздоровавшись с Мандельштамом, я, даже не осведомившись у него, кого именно из немецких романтиков он собой представляет, спрашиваю: — А где ваша жаба? О жабе я узнала от Гумилева, когда мы с ним шли на бал. Не ехали на бал в карете или в автомобиле, а шли пешком по темным, снежным улицам. — У Мандельштама завелась жаба! И Гумилев рассказывает, что они с Георгием Ивановым встретились сегодня перед обедом в Доме искусств. Ефим, всеми уважаемый местный «товарищ услужающий», отлично осведомленный о взаимоотношениях посетителей и обитателей Дома, доложил им, что «Михаил Леонидович вышли, господин Ходасевич в парикмахерской бреются, Осип Эмильевич на кухне жабу гладят». — Жабу? — переспрашивает Жоржик. — Так точно. Жабу. К балу готовятся. — Я-то сразу смекнул, в чем дело. Жабу гладит — магнетические пассы ей делает. Гумилев многозначительно смотрит на меня из-под оленьей шапки и продолжает, еле сдерживая смех: — Чернокнижием, чертовщиной занимается. Жабу гладит — хочет Олечку приворожить. Только где ему жабу раздобыть удалось? Мы с Жоржиком решили молчать до бала о жабе. Так жаба, по воле Гумилева и Георгия Иванова, материализировалась и стала реальной. А став реальной и зажив своей жабьей жизнью, не могла остаться невоспетой. И вот мы с Гумилевым, хохоча и проваливаясь в снежные сугробы, уже сочинили начало «Песни о жабе и колдуне». Слух о том, что у Мандельштама завелась жаба и он ее гладит, молниеносно разнесся по залам и гостиным. Жабой все заинтересовались. Мандельштам в коротком коричневом сюртуке, оранжевом атласном жилете, густо напудренный, с подведенными глазами, давясь от смеха, объясняет, тыкая пальцем в свою батистокружевную грудь: — Жабо, вот это самое жабо на кухне гладил. Жабо, а не жабу. Ему никто не хочет верить. — С сегодняшнего дня,— торжественно объявляет ему Гумилев,— тебе присваивается чин Гладящий жабу. И уже разрабатывается проект Ордена жабы. Шейного, на коричневой ленте. Поздравляю тебя! Жаба тебя прославит. О ней уже складывают песню. Слушай! И Гумилев с пафосом читает сочиненное нами по дороге сюда начало «Песни о жабе и колдуне»:

Все смеются, не исключая и самого «мага и колдуна». Но смех его не так безудержен и заразителен, как всегда. Неужели он обиделся? А приставанья и расспросы о жабе продолжаются беспрерывно и назойливо. — Брось, Осип! Не лукавь, признавайся,— убеждает его Георгий Иванов.— Я ведь давным-давно догадался, что ты занимаешься магией, чернокнижием и всякой чертовщиной — по твоим стихам догадался. Я очень люблю танцевать, но ни Гумилев, ни Мандельштам, ни Георгий Иванов не танцуют — из поэтов танцует один Оцуп. Но танцоров на балу все-таки сколько угодно. Между двумя тустепами я слышу все те же разговоры о жабе. Мандельштам продолжает отшучиваться, но уже начинает нервничать и раздражаться. — Я на твоем месте отдавал бы жабу напрокат, внаем,— говорит Гумилев.— Я сам с удовольствием возьму ее на недельку-другую для вдохновения — никак не могу своего «Дракона» кончить. Я хорошо заплачу. Не торгуясь заплачу и в придачу привезу тебе из Бежецка банку варенья. Идет? По рукам? Даешь жабу?.. Мандельштам морщится: — Брось. Довольно. Надоело, Николай Степанович! Но когда сам Лозинский — образец такта и корректности — осведомляется у него о драгоценном здоровье Жабы Осиповны и просит передать ей почтительный привет, Мандельштам не выдерживает: — Сдохла жаба! Сдохла! — кричит он, побагровев.— Лопнула! И терпение мое лопнуло. Отстаньте от меня. Оставьте меня в покое! — и он, расталкивая танцующих, бежит через зал и дальше, через столовую и коридор, к себе, в свою комнату. Лозинский разводит недоумевающе руками и, глядя ему вслед: — Гарун бежал быстрее лани. Что же это с юным грузином стало? Обиделся? Но мы смущены. Мы понимаем, что перетянули нитку, не почувствовали границы «jusqu’où on peut aller trop loin» («зайти слишком далеко» – фр.) и безнаказанно перемахнули через нее. Спешно снаряжается делегация. Она должна принести Мандельштаму самые пламенные, самые униженные извинения и во что бы то ни стало, непременно привести его. После долгих стуков в запертую дверь, после долгих бесплодных просьб и уговоров Мандельштам наконец сдается — с тем «чтобы о проклятой жабе ни полслова». Его возвращение превращается в триумф. Его встречают овацией. — Не вернись ты, Осип,— Гумилев обнимает его за плечи,— бал превратился бы в катастрофу.»

---

1. Текст взят со страницы «Слова».
   Загрузить текстовый файл.

2. Из книги: Одоевцева И. В. На берегах Невы: Литературные мемуары./Вступ. статья К. Кедрова; Послесл. А. Сабова.— М.: Худож. лит., 1988.—334 с. ISBN 5-280-00873-7. Книга из библиотеки «ImWerden»: Электронная библиотека Андрея Никитина-Перенского
   Загрузить pdf файл книги (15.8 Mb).
3. По материалам страницы Артура Шабашова «Жаба поэта Осипа Мандельштама».